Различие между сферами общения есть различие функциональное (определяемое целями и условиями речеобразования). Различия между субъязыками, обслуживающими эти сферы, могут быть охарактеризованы как различия стилистические. Субъязыки - это подсистемы, в конечном счете стилистически различающиеся между собой. Уже упоминалось, что далеко не все могущие быть выделенными субъязыки соответствуют традиционно выделяемым стилям. Субъязыками мы называем и максимально узкие, и максимально широкие языковые подсистемы (их единственный конституирующий признак—более узкая, чем у национального языка в целом, сфера использования), в то время как стиль в традиционном смысле чаще всего предполагает некоторое объективно оптимальное обобщение. Однако в целом концепция субъязыков как арбитрарных установлений не только не противоречит традиционной концепции стилей, но и подтверждает ее - мотивирует, в частности, нередко наблюдающееся выделение системы стилей по логически несовместимым наборам признаков (ср. несоотносительность таких понятий, как «стиль художественный», «стиль технической литературы по станкостроению» и «стиль Пушкина»).
Если теперь, под углом зрения изложенного, подойти к решению вопроса о наиболее обобщенной дифференциации языковых элементов - охарактеризовать всю совокупность единиц национального языка в плане их отношения к набору подсистем (субъязыков), его составляющих, то основным итогом такого подхода явится подразделение их на два класса: класс единиц, обладающих ограниченной употребительностью (относящихся к одному или нескольким субъязыкам), и класс единиц, встречающихся во всех субъязыках, составляющих неотъемлемую, обязательную часть всех сфер, общения.
Каждый субъязык содержит: а) абсолютно специфические единицы; б) Неспецифические единицы составляют, вместе, взятые, своего "рода «центрадь-ную»языковую область, «общее ядро» субъязыков. Обычно эта центральная часть языка является предмстом элементарнейших грамматических~?>пйгя ни и, естественно пренебрегающих частностями специфических подсистем, относящихся к специфическим сферам общения.
Отношение языковой единицы к языковым подсистемам, т. е., иными словами, ее принадлежность к одному или нескольким субъязыкам (или к центральной области языка), актуализуемая языковым сознанием, составляет сущность, содержание коннотационной характеристики этой единицы.
Стилистическая характеристика языковой единицы может являться либо положительной, если языковое сознание коллектива относит данную единицу к абсолютно специфической или относительно специфической области того или иного субъязыка; неопределенной ее следует считать в том случае, когда соответствующая единица относится к общей для всех субъязыков «центральной» части («общему ядру», нейтральной языковой области). Так, из приведенных выше примеров неопределенной стилистической характеристикой обладают (в порядке их цитирования) единицы не-, от-, вода, говорить, синий, большой дом, брат читает книгу; все остальные обладают той или иной положительной стилистической характеристикой, т. е. отнесенностью к специфической области того или иного субъязыка. Например, единицы сверх-, пред-, отдаление, температура; человек средних способностей; жизнь есть борьба могут быть стилистически позитивно охарактеризованы как принадлежащие к относительно специфическим областям группы субъязыков, объединяемых общим признаком «книжности», подчеркнутой литературности (в противопоставлении субъязыку или субъязыкам, характерным для повседневного общения). Еще более определенной является стилистическая характеристика абсолютно специфических единиц: а-, суб-, полиартрит — это единицы, относящиеся к «научному» субъязыку (или субъязыкам); тихоструйный -- образец поэтической лексики (ср.: «Там за речкой тихоструйной» — Пушкин); Куда ему до тебя — пример предложения, типичного для бытового диалога.
В трудах по стилистике нередко фигурирует понятие «стилистической окраски», природа которой обычно не вскрывается вообще. Из предыдущего очевидно, что стилистическая (коннотационная) окраска есть не что иное, как субъязыковая отнесенность — регистрируемая языковым сознанием принадлежность единицы к определенному субъязыку". В плане психологии речи стилистическую окраску образуют «консоциации», выявляющие сумму прецедентов употребления данной единицы. Объективность явления стилистической окраски обусловливается коллективностью (повторяемостью в восприятии ряда индивидов) тождественных консоциаций; индивидуальные консоциации при этом нерелевантны. В случаях нейтральной стилистической окраски консоциации неопределенны (ввиду их множественности -- см. главу первую), и предметное значение является психологически доминирующим.
Положительная стилистическая окраска или ее отсутствие (стилистическая нейтральность) представляют собой своеобразные опознавательные знаки, определяющие место единицы в общей системе языка и, тем самым, характеризующие комплекс ее стилистических потенций.
Вопрос о положительной стилистической или стилистической нейтральности конкретной языковой единицы во многих случаях не имеет однозначного решения. Изложенное выше лишь обобщенная и упрощенная схема, модель стилистики, объясняющая принцип действия механизма стилей. От модели нельзя требовать, чтобы она воспроизводила структуру объекта во всех деталях; нашим целям удовлетворяет принципиальная правомерность избранного подхода, дающего возможность устранить противоречия в некоторых широко распространенных стилистических представлениях и постулатах.
ПРОБЛЕМА ПРОНИЦАЕМОСТИ СТИЛЕЙ. Необходимо, в частности, пересмотреть под углом зрения сказанного выше известное положение стилистики о так называемой проницаемости стилей. Под проницаемостью стилей понимается возможность наличия в данном стиле чужеродных ему элементов, общность ряда элементов нескольким стилям, неопределенность решения вопроса о стилистической отнесенности языковой единицы. Это положение, в сущности, признавалось всеми участниками известной дискуссии по вопросам стилистики в журнале «Вопросы языкознания» в 1954 году. Развиваемое до своего логического завершения, оно побудило инициатора дискуссии Ю. С. Сорокина выступить с заявлением о фиктивности понятия стиля ввиду его очевидной неочерченности. Критика этого тезиса Ю. С. Сорокина в статьях остальных участников дискуссии исходила из признания правильности его исходного положения и сводилась лишь к попыткам доказать неправомерность сделанных Ю. С. Сорокиным выводов. Между тем к проблеме «проницаемости» стилей следует подойти с несколько иных позиций.
Представление о проницаемости и неочерченности стилей восходит к безосновательному смешению модели и ее реализации. Неправомерно отождествляются понятия'"несовместимых порядков: понятие стиля как идеальной системы, гипостазированной на основе индуктивного анализа множества речевых произведений (текстов), и конкретная языковая манифестация, речевое произведение, текст, создание которого подвержено воздействию непредсказуемых социально-индивидуальных факторов. Совершенно очевидно, что конкретный текст,
будучи субъективной реализацией некоторой идеальной (гипостазируемой исследователем) схемы, может представлять собой и действительно представляет собой своеобразный конгломерат стилей. Но ничто не мешает исследователю оперировать понятием стиля как замкнутой подсистемы -- подобно тому, как не существует препятствий на пути к использованию идеального понятия «язык», невзирая на то, что язык объективно дан в речи, или к оперированию правилами речеобразования, несмотря на очевидные примеры их нарушения в речевой практике. Тезис «стили непроницаемы» подчеркивает концептуальную, конструктивную природу стиля. Принципиальное различие гипостазируемого (ожидаемого) и фактически реализованного (наблюдаемого) должно вообще рассматриваться как одно из теоретических оснований лингвистики.
СУБЪЯЗЫК И СТИЛЬ. Выше говорилось о соотносительности понятий субъязыка и стиля. Действительно, между первым и вторым существует очевидная связь, поскольку можно говорить о стиле любого субъязыка (как это фактически и делается в трудах по стилистике, различающих «стиль официально-деловой», «стиль эпистолярный», «стиль телеграфный», «стиль научный» и т. п.). Однако целесообразно не отождествлять эти понятия, поскольку входящая в состав каждого субъязыка нейтральная область, имеющая основополагающее значение для конституирования понятия «стиль», взятая сама по себе, не характеризует ни одного определенного стиля.
Из субъязыка не может быть исключена его неспецифическая нейтральная область, поскольку без нейтральных единиц субъязык неспособен быть тем, чем он является -- полноценным языком данной сферы общения; текст, как правило, не может состоять только из специфических языковых элементов и специфических форм их объединения.
Напротив, термин «стиль» целесообразно использовать только для обозначения совокупности признаков, дифференцирующих, различающих отдельные субъязыки. Стиль может быть определен как характеристика абсолютно специфических конституентов данного субъязыка — совокупность параметров специфической области.
Определим попутно стилистический статус единиц, принадлежащих к относительно специфической области субъязыка,— общих для двух и более субъязыков, но не являющихся универсально употребляемыми.
Из приведенного определения стиля следует, что относительно специфическая область данного субъязыка не входит в его стиль. Однако в соответствии с принятым выше положением о неопределенности объема понятия «субъязык» констатируем, что относительно специфическая область некоторого данного субъязыка составляет абсолютно специфическую область (стиль), субъязыка более широкой сферы общения - субъязыка, образуемого объединением данного (узкого) субъязыка со смежными (узкими) субъязыками. Так, термины психотонический, предоперационный входят в абсолютно специфическую область субъязыка медицины; слова оперировать, функция представляют собой относительно специфические единицы субъязыка медицины и абсолютно специфические единицы более широкого субъязыка -- «субъязыка науки»; слово являться (как связочный глагол), будучи относительно специфическим для «субъязыка науки», относится в качестве абсолютно специфического к еще более широкому субъязыку, гипостазируемому на основе минимума экстралингвистических характеристик речевой сферы — субъязыку официального общения, противополагаемому разговорному субъязыку. В состав разговорного субъязыка не входят конструкции типа Яков является студентом. Напротив, в состав субъязыка официального общения не входит специфически разговорная конструкция Студент, Иванов этот, и лишь конструкция Иванов - студент входит в оба субъязыка, составляя, вместе с другими подобными конструкциями, общую нейтральную область языка—узел пересечения субъязыков.
Напомним, что субъязыки, в силу самого определения этого понятия как производного от понятия речевой сферы (выделяемой по произвольному набору экстралингвистических признаков), составляют неопределенное множество. Эта характеристика субъязыков, естественно, распространяется и на стили — специфические области субъязыков: число выделяемых в языке стилей теоретически равно числу выделяемых речевых сфер и обслуживающих их субъязыков. Данный тезис характеризует практику существующих стилистических описаний. Он объясняет сложившееся в лингвистике положение, при котором один и тот же национальный язык членится разными исследователями на стили по самым разнообразным принципам деления, причем, вопреки обычному мнению авторов классификаций, для гипостазирования любой системы стилевых классов безусловно имеются те или иные основания (и, напротив, нет оснований считать единственно правомерной лишь одну из предлагаемых классификаций).
Язык не может быть непротиворечиво и исчерпывающе описан в рамках одной системы стилевых классов: возможно лишь выделение стилевых классов, имеющих прагматическую ценность для исследования их под тем или иным углом зрения.
Известны попытки опровергнуть понимание стиля как совокупности специфических черт субъязыка. Так, М. Н. Кожина в статье «О речевой системности функционального стиля» («Сборник научных трудов», М., 1973, стр. 194) пишет следующее: «Обычно функциональный стиль определяют по наличию в нем стилистически маркированных языковых единиц, являющихся приметами данного стиля, характеризуя последний как совокупность или даже набор этих единиц. Очевидно, что такое определение недостаточно, неполноценно, во-первых, потому, что такие средства-приметы составляют ничтожный процент в потоке речи. Между тем и те части текста, которые лишены этих средств, интуитивно нами безошибочно относятся к тому или иному функциональному стилю. Во-вторых, в таком определении не подчеркивается и не рассматривается взаимосвязь этих единиц, речевая организация стиля. Тогда как в создании стиля именно весь строй речи имеет гораздо большее значение, чем имеющиеся в нем стилистически окрашенные единицы».
Как видим, М. Н. Кожина упрекает сторонников определения стиля как субъязыковой специфики в том, что они будто бы считают стиль совокупностью материальных манифестантов, окрашенность которых ощутима вне контекста. Этот упрек явно основан на неправомерно суженной трактовке М. Н. Кожиной понятий «специфическая (стилистически маркированная) единица» и «единица» вообще. Под специфическими единицами в настоящей книге понимаются отнюдь не только внеконтекстуально окрашенные «средства-приметы». Понятие «единица» включает в себя не только элементарные материальные манифестанты (аллофон, алломорфу, слово, словосочетание, конкретное предложение), но также и модели последовательностей, в том числе весьма протяженных сегментов — от абзаца и выше. Каждая единица даже низших уровней
(морфема, слово) снабжена (у среднего носителя языка — в невербальном осознании, у стилиста-исследователя—эксплицитно) характеристиками -- показателями ее дистрибуционных и частотных потенций. Так, стилист может описать в виде свода правил, а рядовой говорящий знает непрезентированно, что нейтральный сам по себе предлог ради в постпозиции к управляемому им слову звучит архаично, что нейтральный союз а, стоящий в начале нескольких самостоятельных предложений (А я ему говорю..., а он тогда..., а я... — ср. союз апй в в речи Элизы Дулитл), выдает невысокую речевую культуру.
Мы видим, что специфичность обнаруживается в приведенных примерах не на лексическом уровне, а на уровне сочетаний слов в первом случае и на уровне единиц, превышающих объем одного предложения, - во втором. Последовательность из трех предложений, начинающихся союзом а, является единицей, не менее специфичной, не менее четко характеризующей стилевую принадлежность текста, чем слова нижепоименованные, синеокая или железно, действительно составляющие «ничтожный процент в потоке речи».
Еще один пример, Если для структуры абзаца такого-то писателя характерна последовательность, состоящая, скажем из нескольких развернутых предложений и завершающаяся одним кратким номинативным предложением — значит, перед нами специфическая единица большой протяженности, и мы идентифицируем любой абзац аналогичного строения как специфическую единицу, хотя ее конституенты (в данном случае —отдельные предложения) неспецифичны. Именно это, т. е. объективное наличие специфики, а не спасительная интуиция, будто бы угадывающая стиль там, где он никак не выражен, предопределяет стилистическое восприятие и стилистическую квалификацию текстов.
Естественно, что характеристика дистрибуционных возможностей традиционной единицы (от фонемы до предложения), характеристика ее функций в рамках единиц более высоких уровней есть производная от характеристики ее места в системе. Поэтому упрек М. Н. Кожиной по поводу отсутствия учета взаимосвязи единиц бьет мимо цели. Определение стиля как характеристики специфических черт субъязыка не исключает системности взаимоотношений конституентов стиля (связи и определенного количественного соотношения маркированных и немаркированных элементов), а необходимо предполагает эту системность.
ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТИВНОЙ ДИСКРЕТНОСТИ СТИЛЕЙ. Согласно данным, полученным А. Я. Шайкевичем в итоге статистического обследования ряда текстов, традиционно различаемые стили языка объективно дискретны - имеют четкие границы и характеризуются свойствами, которым может быть дано количественное выражение. Тем самым на первый взгляд опровергается изложенное выше мнение о процедуре выделения стилей как процедуре гипостазирования и подтверждается традиционное представление о стилях как о классах языковых форм, номенклатура которых дана объективно.
Действительно, различия между разнородными по жанровым характеристикам группами текстов бесспорны, и исследование А. Я. Шайкевича подтверждает эти различия. Тексты, порожденные в заведомо разнородных речевых сферах, не могут не различаться; в основе различий лежат, в конечном счете, количественные показатели.
Вместе с тем изложенная в настоящей главе концепция стилей как неконечного множества —как серии номенклатур, производных от номенклатур речевых сфер, создаваемых методом гипостазирования (т. е. выделяемых произвольно) не противоречит ни данным исследования А. Я. Шайкевича, ни представлению об объективном лингвистическом своеобразии традиционно выделяемых стилей.
Эксперименту А. Я. Шайкевича предлежит гипотеза о дискретности стилей. Дискретность создается самой совокупностью условий эксперимента: для анализа взяты лишь заведомо различающиеся (объединяемые в четкие жанровые классы) тексты — никакие «промежуточные» тексту (в смысле жанровой отнесенности) не обследовались. Характерно в этом отношении следующее замечание А. Я. Шайкевича: «Хотя теоретически здесь и возможны случаи, когда один текст входит сразу в две группы, но реально такие случаи не наблюдались» В самом деле, вряд ли можно сомневаться в реальности существования этих теоретически возможных текстов: упоминание о том, что они реально не наблюдались, следует уточнить в том отношении, что они не были заданы условиями эксперимента в качестве материала (что вполне естественно, поскольку исследователь не ставил задачей проведение статистической обработки черновых вариантов литературных произведений или, например, произведений графоманов, не владеющих законами жанра).
Между тем речевая деятельность, рассматриваемая в масштабе всего порожденного данным языковым коллективом (глобального) текста, представляет собой некоторый континуум. Обследование заведомо обособленных (в силу условий эксперимента) жанровых классов, при игнорировании «междужанровых» речевых манифестаций, можно сравнить с попыткой доказать абсолютную противопоставленность гласных и согласных по сонорности, оперируя лишь гласными максимальной степени раскрытости, с одной стороны, и глухими взрывными, с другой, и игнорируя все, что находится между этими полюсами.
Лингвистический смысл статистического эксперимента А. Я- Шайкевича сводится, таким образом, не к выделению стилей в итоге статистической обработки «сплошного» текста, а к подтверждению принятой гипотезы соответствующим этой гипотезе материалом. Объективная автономность функциональных стилей была бы фактом лишь в том случае, если бы в реальной языковой жизни общества не существовало никаких промежуточных (с точки зрения любой принятой системы стилей) типов речи, если бы глобальная речевая деятельность не слагалась из бесконечного множества речевых актов.
Значение исследования А. Я. Шайкевича заключается в доказательстве существования ряда количественных констант, характеризующих избранные им стили. Вместе с тем имеются основания полагать, что при включении в круг исследования дополнительных групп текстов, обладающих двойственными или вообще неопределенными жанровыми признаками, новые статистические данные показали бы постепенность переходов от одних типов речи к другим.
Воспользуемся в качестве иллюстрации характеристикой сферы научной речи. Сравним следующие частные области этой сферы: научная статья, языковая форма которой максимально соответствует коллективному представлению специалистов о научном стиле; изолженае научной темы популяризатором; учебная лекция, посвященная этой теме; устное изложение этой же темы студентом на экзамене; неофициальная беседа студентов по поводу данной темы. Перечисленные частные области общей сферы научной речи порождают теисты, качественно и количественно различающиеся между собой. В то же время не существует никаких собственно лингвистических данных для ответа на вопрос, где, между какими областями (типами речи) или, наконец, между какими конкретныеми ре-
чевыми актами проходит граница, отделяющая достоверные манифестации научного стиля от манифестаций, уже не являющихся экспонентами этого стиля. Такую границу можно провести лишь условно. Именно в этом проявляется прямая зависимость" выделения стилей от целевой установки исследования.
четверг, 15 января 2009 г.
5 Язык как совокупность субъязыков. Субъязыки и речевые сферы.
Представлению о языке как о монолитной гомогенной системе следует противопоставить понимание его как совокупности частично пересекающихся подсистем, которые представляет собой совокупность элементов и форм их синтагматических объединений, обслуживающую ту или иную сферу языкового общения. Каждая из этих подсистем обладает всеми признаками языка; для обозначения любой подобной разновидности языка можно воспользоваться фигурирующим в современной лингвистике термином «субъязык».
Учитывая правомерность изолированного рассмотрения самых различных по объему речевых сфер, обслуживаемых ограниченными наборами единиц, констатируем, что язык
содержит совокупность (неопределенное множество) субъязыков. Отношения между отдельными субъязыками являются отношениями потенциальной дискретности, потенциальной вычленимости, поскольку субъязыки частично совпадают друг с другом.
Система любого субъязыка состоит из трех разновидностей (классов) языковых единиц:
1) абсолютно специфические единицы — свойственные лишь данному субъязыку;
2) относительно специфические единицы, т. е. единицы, которые, наряду с данным субъязыком, принадлежат также одному или нескольким другим субъязыкам;
3) неспецифические единицы — общие для всех потенциальных субъязыков данного языка, в равной мере принадлежащие каждому субъязыку.
Можно показать, что эти частные системы пронизывают собой все уровни языковой иерархии; на каждом ярусе обнаруживается относительный параллелизм субъязыков, вычленяются конкретные единицы, соответствующие одной из трех перечисленных разновидностей.
Так, на уровне фонем к разным субъязыкам могут относиться репрезентанты фонем — аллофоны. На морфемном уровне можно констатировать — применительно к русскому языку — различие между языковыми элементами типа ультра- или суб-, относящимися к первой группе (специфических единиц); сверх- или пред — сверхъестественный, сверхчеловек, сверхпроводимость, сверхновая (звезда), предвидеть, предшествовать, предлагать, предполагать (вторая группа—группа единиц, встречающихся в ряде субъязыков); наконец, морфемы типа не- или от- практически присущи любой подсистеме русского языка. Слова полиартрит, синеокая, чувак представляют собой абсолютно специфические единицы; относительно специфическими, встречающимися в ряде субъязыков, можно считать слова отдаление, температура, двигаться; неспецифические — вода, говорить, синий и т. п., т. е. слова, наличия которых с высокой степенью вероятности мы можем ожидать в любом тексте, связанном по тематике с соответствующими понятиями. В области словосочетания обнаруживаются различия аналогичного характера между выехать понедельник (в телеграмме), человек средних способностей и большой дом. Наконец, аналогичным образом различаются структуры предложений Куда там ему до тебя! Жизнь есть борьба и Брат читает книгу: первое является специфическим, второе характеризуется ограниченной употребительностью, третье — общеупотребительно
Таким способом теоретически возможно, если практически и неосуществимо ввиду огромного объема задачи, распределить по трем классам все зарегистрированные языковые единицы любого уровня.
Язык может быть представлен в виде некоторой стереометрической фигуры, в которой горизонтальные срезы разделяют уровни, вертикальные же срезы выделяют субъязыки. Эта схема, разумеется, изображает языковую структуру приблизительно и упрощенно: все субъязыки в некоторой части своих параметров совмещены; они не строго параллельны и не дискретны как некоторые данности, а характеризуются лишь потенциальной дискретностью — способностью к условному выделению. Поскольку понятие субъязыка относится к разряду конструктивных лингвистических объектов — мыслительных построений, отражающих и обобщающих лишь некоторые определенные типы отношений из множества отношений между элементами языковой структуры, — вычленение субъязыков, т. е присвоение некоторой совокупности языковых элементов статуса замкнутой подсистемы.
СУБЪЯЗЫКИ И РЕЧЕВЫЕ СФЕРЫ. Субъязык, как. уже было сказано, обслуживает некоторую сферу общения. Установление экстралингвистических границ этой сферы, выделение ее из континума речевой деятельности лингвистически произвольно. В языке как системном образовании проведение арбитрарных границ, игнорирующих системность объекта, было бы недопустимым искажением свойств последнего. Однако здесь имеется в виду отнюдь не произвольное членение системы языка: гипостазируются, вычленяются произвольных основаниях не субъязыки как таковые, а речевые сферы, которые могут быть представлены как изолированные по любому набору экстралингвистических признаков.
Речевые сферы, в свою очередь, характеризуются использованием лишь некоторых явлений из числа образующих те или иные частные системы в пределах общей системы языка. Конституенты частной системы обладают свойством распределенности по речевым сферам (и, соответственно, субъязыкам). Так, из ряда элементов при условии подразделения глобальной речи, например, на четыре сферы (1, 2, 3, 4) элемент а может характеризоваться встречаемостью во всех четырех сферах; элемент Ь — только в сферах 1 и 2; элемент с —только в сферах 3 и 4; наконец элементы и, е, ?, §; используются только в одной из сфер каждый (1, 2, 3, 4 со¬ответственно).
Поясним сказанное примерами. Известно, что в языке существуют (и могут быть выделены) грамматико-лексические поля — совокупности взаимодействующих средств, образующих систему. Не имеется никаких оснований для того, чтобы произвольно членить эту систему, разрывая связь ее звеньев. В то же время несомненно, что любое поле — например, микрополе побуждения (по крайней мере, его периферийная часть) распределяет свои конституенты по разным речевым сферам: так, субстантивные и наречные побудительные предложения не входят в состав нейтральной области языка, а относятся к специфическим областям субъязыков, обслуживающих лишь некоторые речевые сферы. Более того, обращаясь к парадигме слова — ярко выраженному системному образованию, — мы видим, что отдельные конституенты парадигмы употребительны в одних и совершенно не встречаются ,в других речевых сферах. Предполагается, что русское сложное числительное имеет полную парадигму склонения. Однако все конституанты этой парадигмы представлены в наши дни лишь в дикторской речи (и вообще в речи носителей высокой языковой культуры); подавляющему большинству людей, говорящих по-русски, конструкции с косвенными падежами этих числительных (типа с пятью тысячами восемьюстами семью десятью девятью рублями) вообще неизвестны. Наконец, с общеязыковой точки зрения, набор значений слова образует неоспоримую систему — и все же не подлежит сомнению, что в разных речевых сферах используются лишь некоторые из этих значений, в то время как остальные значения этим сферам не свойственны (ср. общеизвестные примеры: корень — для ботаника, зубного врача и математика; операция — для хирурга, сотрудника уголовного розыска и банковского служащего), что дает основание рассматривать многозначные слова как входящие в разные субъязыки.
Таким образом, теоретически допустимо и фактически практикуется лингвистикой выделение речевых сфер разных порядков. Например, так называемый литературный язык представляет собой субъязык данного национального языка, взятого в целом. В то же время можно назвать отдельными субъязыками совокупности языковых единиц, используемые в речевых сферах аффективного разговорного общения или производственного диалога лиц определенной профессии. Более того, теоретически не существует препятствий для выделения речевых сфер и, соответственно, их субъязыков на основании случайных, социально и лингвистически несущественных признаков: субъязык, используемый в такой «речевой сфере», как «книги в коричневых обложках, изданные в Москве в 1969 году». Именно это свойство континуума речевой деятельности имелось в виду, когда выше говорилось о субъязыках как о неопределенном множестве.
В то же время, используя операционные понятия речевой сферы и ее субъязыка, лингвист должен руководствоваться критерием прагматической целесообразности: гипостазируемые им сферы должны обладать как социальной, так и собственно лингвистической ценностью. Из этого положения, в сущности, интуитивно исходила традиционная лингвистика, постулировавшая системы стилей (о связи понятий «субъязык» и «стиль» см. ниже), ценных в социальном плане и обладающих явно выраженной лингвистической спецификой.
Учитывая правомерность изолированного рассмотрения самых различных по объему речевых сфер, обслуживаемых ограниченными наборами единиц, констатируем, что язык
содержит совокупность (неопределенное множество) субъязыков. Отношения между отдельными субъязыками являются отношениями потенциальной дискретности, потенциальной вычленимости, поскольку субъязыки частично совпадают друг с другом.
Система любого субъязыка состоит из трех разновидностей (классов) языковых единиц:
1) абсолютно специфические единицы — свойственные лишь данному субъязыку;
2) относительно специфические единицы, т. е. единицы, которые, наряду с данным субъязыком, принадлежат также одному или нескольким другим субъязыкам;
3) неспецифические единицы — общие для всех потенциальных субъязыков данного языка, в равной мере принадлежащие каждому субъязыку.
Можно показать, что эти частные системы пронизывают собой все уровни языковой иерархии; на каждом ярусе обнаруживается относительный параллелизм субъязыков, вычленяются конкретные единицы, соответствующие одной из трех перечисленных разновидностей.
Так, на уровне фонем к разным субъязыкам могут относиться репрезентанты фонем — аллофоны. На морфемном уровне можно констатировать — применительно к русскому языку — различие между языковыми элементами типа ультра- или суб-, относящимися к первой группе (специфических единиц); сверх- или пред — сверхъестественный, сверхчеловек, сверхпроводимость, сверхновая (звезда), предвидеть, предшествовать, предлагать, предполагать (вторая группа—группа единиц, встречающихся в ряде субъязыков); наконец, морфемы типа не- или от- практически присущи любой подсистеме русского языка. Слова полиартрит, синеокая, чувак представляют собой абсолютно специфические единицы; относительно специфическими, встречающимися в ряде субъязыков, можно считать слова отдаление, температура, двигаться; неспецифические — вода, говорить, синий и т. п., т. е. слова, наличия которых с высокой степенью вероятности мы можем ожидать в любом тексте, связанном по тематике с соответствующими понятиями. В области словосочетания обнаруживаются различия аналогичного характера между выехать понедельник (в телеграмме), человек средних способностей и большой дом. Наконец, аналогичным образом различаются структуры предложений Куда там ему до тебя! Жизнь есть борьба и Брат читает книгу: первое является специфическим, второе характеризуется ограниченной употребительностью, третье — общеупотребительно
Таким способом теоретически возможно, если практически и неосуществимо ввиду огромного объема задачи, распределить по трем классам все зарегистрированные языковые единицы любого уровня.
Язык может быть представлен в виде некоторой стереометрической фигуры, в которой горизонтальные срезы разделяют уровни, вертикальные же срезы выделяют субъязыки. Эта схема, разумеется, изображает языковую структуру приблизительно и упрощенно: все субъязыки в некоторой части своих параметров совмещены; они не строго параллельны и не дискретны как некоторые данности, а характеризуются лишь потенциальной дискретностью — способностью к условному выделению. Поскольку понятие субъязыка относится к разряду конструктивных лингвистических объектов — мыслительных построений, отражающих и обобщающих лишь некоторые определенные типы отношений из множества отношений между элементами языковой структуры, — вычленение субъязыков, т. е присвоение некоторой совокупности языковых элементов статуса замкнутой подсистемы.
СУБЪЯЗЫКИ И РЕЧЕВЫЕ СФЕРЫ. Субъязык, как. уже было сказано, обслуживает некоторую сферу общения. Установление экстралингвистических границ этой сферы, выделение ее из континума речевой деятельности лингвистически произвольно. В языке как системном образовании проведение арбитрарных границ, игнорирующих системность объекта, было бы недопустимым искажением свойств последнего. Однако здесь имеется в виду отнюдь не произвольное членение системы языка: гипостазируются, вычленяются произвольных основаниях не субъязыки как таковые, а речевые сферы, которые могут быть представлены как изолированные по любому набору экстралингвистических признаков.
Речевые сферы, в свою очередь, характеризуются использованием лишь некоторых явлений из числа образующих те или иные частные системы в пределах общей системы языка. Конституенты частной системы обладают свойством распределенности по речевым сферам (и, соответственно, субъязыкам). Так, из ряда элементов при условии подразделения глобальной речи, например, на четыре сферы (1, 2, 3, 4) элемент а может характеризоваться встречаемостью во всех четырех сферах; элемент Ь — только в сферах 1 и 2; элемент с —только в сферах 3 и 4; наконец элементы и, е, ?, §; используются только в одной из сфер каждый (1, 2, 3, 4 со¬ответственно).
Поясним сказанное примерами. Известно, что в языке существуют (и могут быть выделены) грамматико-лексические поля — совокупности взаимодействующих средств, образующих систему. Не имеется никаких оснований для того, чтобы произвольно членить эту систему, разрывая связь ее звеньев. В то же время несомненно, что любое поле — например, микрополе побуждения (по крайней мере, его периферийная часть) распределяет свои конституенты по разным речевым сферам: так, субстантивные и наречные побудительные предложения не входят в состав нейтральной области языка, а относятся к специфическим областям субъязыков, обслуживающих лишь некоторые речевые сферы. Более того, обращаясь к парадигме слова — ярко выраженному системному образованию, — мы видим, что отдельные конституенты парадигмы употребительны в одних и совершенно не встречаются ,в других речевых сферах. Предполагается, что русское сложное числительное имеет полную парадигму склонения. Однако все конституанты этой парадигмы представлены в наши дни лишь в дикторской речи (и вообще в речи носителей высокой языковой культуры); подавляющему большинству людей, говорящих по-русски, конструкции с косвенными падежами этих числительных (типа с пятью тысячами восемьюстами семью десятью девятью рублями) вообще неизвестны. Наконец, с общеязыковой точки зрения, набор значений слова образует неоспоримую систему — и все же не подлежит сомнению, что в разных речевых сферах используются лишь некоторые из этих значений, в то время как остальные значения этим сферам не свойственны (ср. общеизвестные примеры: корень — для ботаника, зубного врача и математика; операция — для хирурга, сотрудника уголовного розыска и банковского служащего), что дает основание рассматривать многозначные слова как входящие в разные субъязыки.
Таким образом, теоретически допустимо и фактически практикуется лингвистикой выделение речевых сфер разных порядков. Например, так называемый литературный язык представляет собой субъязык данного национального языка, взятого в целом. В то же время можно назвать отдельными субъязыками совокупности языковых единиц, используемые в речевых сферах аффективного разговорного общения или производственного диалога лиц определенной профессии. Более того, теоретически не существует препятствий для выделения речевых сфер и, соответственно, их субъязыков на основании случайных, социально и лингвистически несущественных признаков: субъязык, используемый в такой «речевой сфере», как «книги в коричневых обложках, изданные в Москве в 1969 году». Именно это свойство континуума речевой деятельности имелось в виду, когда выше говорилось о субъязыках как о неопределенном множестве.
В то же время, используя операционные понятия речевой сферы и ее субъязыка, лингвист должен руководствоваться критерием прагматической целесообразности: гипостазируемые им сферы должны обладать как социальной, так и собственно лингвистической ценностью. Из этого положения, в сущности, интуитивно исходила традиционная лингвистика, постулировавшая системы стилей (о связи понятий «субъязык» и «стиль» см. ниже), ценных в социальном плане и обладающих явно выраженной лингвистической спецификой.
4 Коннотации и денотативное значение
Мы установили, что коннотации, или сопутствующие лексическим значениям стилистические созначения, дают получателю речи информацию о ее отправителе. Можно, по крайней мере, утверждать, что, коннотации информируют нас о характере источника в первом приближении, в самом общем виде. На этом положении основывается одна из прикладных отраслей стилистики — т. е. парастилистика, занимающаяся диагностикой свойств личности говорящего или пишущего.
Из сказанного выше о коннотациях следует, далее, что, в отличие от денотативных значений языковых единиц, репрезентирующих предметные (в широком смысле) понятия, несущих собственно смысловую информацию о действительности, коннотативные значения («созначения») несут информацию о месте единицы в языковой системе — сообщают нам о типе речевой сферы (официально-деловая, ораторская, поэтическая, научная, обиходно-разговорная речь), для которой типична данная единица, или, в конечном счете, об источнике речи в общем виде.
Однако провести подобное разграничение денотативного и коннотативного, декларировать такое разграничение -- это лишь часть, и притом не самая трудная, общей задачи. Подлинная сложность возникает там, где перед нами встает конкретный вопрос, какие именно семы, какие элементарные смыслы могут быть отнесены к разряду денотативных и какие - к области коннотаций, где проходит граница между предметно-логическим и коннотационно-стилистическим.
Сложность проблемы заключается в том, что интуитивно очевидное, становясь объектом науки, требует вербальной экспликации - четкого словесного объяснения. Научное познание состоит не только в регистрации фактов действительности (свойств объекта, связей и отношений между ними), но и, главным образом, в их категоризации (в отнесении их к тем или иным категориям) и последующей передаче их средствами языка. Между тем оценивать ассоциации и стилистические эффекты с помощью слов -- чрезвычайно сложное дело. Не все коннотации репрезентированы в сознании; нередко они не выходят за пределы диффузных ощущений и реминисценций.
В теории, в общем конструкте (модели) стилистики предполагается, что денотативное н коннотативное суть величины разнопорядковые и несоизмеримые. На деле они взаимопроницаемы: далеко не всегда можно решить, где кончается денотативное и начинается коннотативное.
В теории предполагается, что ввиду информационно-коммуникативного назначения речи предметное содержание в принципе должно всегда доминировать над коннотациями. Предметные значения составляют основу информации, коннотационно-стилистические лишь сопутствуют сообщению. В идеальном случае языковой манифестант не должен нести специальную информацию о системе, к которой он принадлежит. В большинстве повседневных коммуникационных актов форма сообщения безразлична для говорящего и слушателя— информация о форме остается за порогом сознания. Когда же подобная информация актуализуется, становится существенной -- тогда сообщение перестает быть идеальным в энергетическом плане: знак языка в соответствии со своим назначением должен экономить энергию — он служит для того, чтобы репрезентировать действительность, а не пытаться воссоздавать ее, как делали фантастические обитатели одного из посещенных свифтовским Гулливером островов, заменившие звуковую речь демонстрацией самих материальных предметов. Заметим, что почти полное воссоздание действительности имеет место лишь в такой форме ее художественного отражения, как театральное искусство. Однако и в некоторых видах собственно речевой деятельности налицо формальная избыточность - гипертрофированное внимание к плану выражения. Наиболее очевиден примат формы над содержанием в пародии. Информация о системе, о форме есть важнейшая или единственно существенная часть всей информации, сообщаемой произведениями этого жанра. Можно определить пародию как сообщение, несущественное содержание которого несет единственно существенную информацию о форме - - как сообщение, важнейшая часть содержания которого есть форма этого сообщения. Гипертрофия подтекста в художественной литературе, известный «принцип айсберга» у Хемингуэя - - это также образцы превращения коннотаций в главную цель сообщения. Обычное соотношение ролей денотации и коннотации инвертируется.
Сложность, практическая невозможность их четкого разграничения обусловлена их однородностью, одноплановостью. И денотативное, и коннотативное относятся к области значения, имеют семную структуру, могут быть в конечном счете описательно охарактеризованы. Налицо тенденция к взаимозаменимости функций денотативиого и коннотативного.3 ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ МЕХАНИЗМ СТИЛЕВОГО
Все языковые манифестации (речевые акты и порождаемые ими сегменты текста) несут в себе имплицитную информацию: «данный манифестант есть экспонент языка», или, проще говоря, то, что воспринимается в данный моменте помощью слуха или зрения, представляет собой осмысленную (имеющую значение) человеческую речь. Способность современного человека отличить человеческую речь от природных шумов есть первая, низшая стадия языковой компетенции. Воспринимающий констатирует: слышимое (видимое) мною есть речь, реализация системы какого-то человеческого языка. Вторая стадия (или уровень—Г. И. Богин) языковой компетенции состоит в способности констатировать, какой именно язык употребляет говорящий. Третья стадияпонимание содержания (смысла) высказывания, его денотаций.Четвертая стадия — понимание коннотаций высказывания, осознание того, насколько уместна использованная говорящим форма, и если неуместна, то в каких речевых условиях она была бы уместной.
Наконец, пятая, наивысшая, стадия - активное умение строить высказывание с учетом стилистических коннотаций. Подавляющее большинство нормальных представителей языкового коллектива вполне владеет третьей стадией применительно к родному языку, частично (в значительной мере на базе интуиции) владеет четвертой стадией и в еще меньшей степени — пятой.
С учетом сказанного, стилистика может быть охарактеризована как учение о высших уровнях (стадиях) языковой компетенции. Отметим попутно, что именно поэтому полная ориентация в стилевых явлениях (даже интуитивная, вне соответствующего понятийного и терминологического арсенала) нехарактерна для среднего носителя языка: стилевое восприятие есть функция высокой языковой и общей культуры; явления стиля нередко проходят незамеченными мимо рядового носителя языка, они не существуют для него. Собственно стилистической коннотационная информация становится лишь тогда, когда она ощущается, обретает значимость, т. е. когда она существенна для отправителя и адресата речи. Именно поэтому стилистическое восприятие является результатом филологического опыта; стилистике родного или иностранного языка следует специально обучать.
Суть высшего уровня языковой компетенции, принципы действия механизма стилистического восприятия состоят в способности нашего сознания идентифицировать, квалифицировать, каталогизовать и классифицировать коннотации языковых единиц любых порядков (слов и отдельных морфем, словосочетаний и форм предложений).
Денотативные значения единиц имеют экстралингвистическую отнесенность. Они бесконечно разнообразны по содержанию и постигаются вместе с освоением реальной действительности. Коннотативные значения при всем их значительном многообразии обладают одним общим свойством: они внутрисистемны, они»несут информацию о том, какое место занимают соответствующие языковые единицы в общей системе языка. Коннотации сообщают нам, в каких типах текстов, в каких речевых условиях те или иные единицы уместны согласно данным нашего языкового опыта.
Разумеется, стилистическое созначение языковой единицы не презентируется в сознаний среднего носителя языка как четкое представление об определенном месте, занимаемом этой единицей в общей системе языковых единиц: такое толкование существа стилистической значимости дает исследователь; рядовой говорящий констатирует не место единицы в системе языка, а ее место в известных ему текстах. Иначе говоря, для пользующегося языком актуальны конкретные дистрибуционные характеристики единицы. Средний носитель языка воздерживается от употребления такой-то единицы, зная по опыту, что она обычно используется только в торжественных, высокопарных текстах; он отвергает также другую единицу с подобным же лексическим значением на том основании, что она, как ему известно, обычно употребляется в вульгарных текстах. В конце концов он избирает третью единицу, не ассоциируемую им ни с чрезмерно торжественными, ни с грубыми формами речи.
Коннотация языковой единицы, являясь составной частью ее значения (ее плана содержания, ее десигната), в то же время представляет собой нечто внешнее, чужеродное собственно лексическому значению, нечто дополнительное и постороннее — своего рода ярлык, прикрепленный к вещи, фирменную этикетку, указывающую место и время изготовления товара и его стоимость.
Именно в этой особенности структуры десигната — именно в том, что языковые единицы как бы снабжены ярлыками коннотаций, заключается секрет стилевых явлений, механизм стилистического восприятия. Слова (словосочетания, предложения и т. д.) имеют ту или иную стилистическую окраску, производят на нас то или иное стилистическое впечатление отнюдь не в силу каких-то мистических внутренних свойств, а только благодаря тому, что их коннотации сигнализируют, напоминают нам о том, в какой дистрибуции (в каких окружениях) мы привыкли их встречать и, следовательно, какое место в системе они объективно занимают.
В самом слове или словосочетании, в их внешней (т. е., в частности, фонетической) форме нет ничего такого, что само по себе предопределяло бы их стилистическую значимость; не существует никаких внутренне присущих простому корневому слову свойств, которые делали бы его грубым, резким или нежным и ласковым, вульгарным или возвышенным, изысканным или примитивным. На первый взгляд кажется, что сама фонетическая оболочка слова или сегмента речи (словосочетания) имеет ту или иную ингерентную (т. е. внутренне присущую ей) эстетическую и, следовательно, стилистическую ценность. Но подобное мнение ошибочно., Оно не учитывает апперцепционной природы восприятия — не учитывает того, что все воспринимается нами через призму нашего предшествующего опыта. Мы знаем, как звучат нравящиеся нам и неприятные для нас слова родного языка. С меркой этих звучаний мы подходим и к другим словам, в том числе — иноязычным. Л. И. Тимофеев («Теория литературы», М., 1948) рассказывает о том, как поэт Вяземский однажды предложил итальянцу угадать приблизительно смысл русских слов по их звучанию. Слова любовь, дружба, друг были восприняты испытуемым как «что-то Ж'естокое, суровое, может быть, бранное». О слове телятина итальянец заявил: «Нет сомнения, это слово ласковое, нежное, обращение к женщине». Известна, далее, тенденция к замене нежелательных, изгоняемых из речевого обихода слов словами, близкими им по звучанию.
Весь словарный состав языка обычно подразделяется со стилистической точки зрения на два класса словарных единиц —слова стилистически окрашенные и слова стилистически нейтральные. Рассмотрим в рамках теории коннотаций, что представляют собой эти классы.
В современных работах по стилистике фигурирует термин «стилистическая маркированность». Маркированность единицы противополагается немаркированности. Иными словами, маркированная единица есть единица,снабженная «маркерами», специальными стилистическими показателями (коннотациями, «ярлыком»); немаркированная (т. е. нейтральная, не вызываювщая специфических ассоциаций) единица, судя по значению термина «немаркироваиный», этих показателей будто бы лишена вообще.
Представляется, однако, что оппозиция «маркированность —немаркированность» игнорирует коннотационную природу стилистического, не вскрывает существа того явления, которое порождает в одних случаях позитивную стилистическую окраску языковой единицы (ср. слова типа кимарить, кореш, синеокая, лазурная, вышеозначенный, нижепоименованные), а в других случаях (слова типа вода, он, говорить, делать) оставляет их нейтральными.
Коннотации в составе десигната имеются у всех языковых единиц: ни одна единица не может быть свободной от тех или иных консоциацнй, приписываемых ей говорящим на основе его языкового опыта. Вопрос лишь в том, каков характер этих коннотаций. Когда перед нами стилистически окрашенное, стилистически определенное слово, это значит, что его коннотация однозначна и определенна. Позитивная стилистическая значимость единицы есть ее маркированность — снабженность одним определенным однозначным «ярлыком», указывающим на ее отнесенность к одной определенной, достаточно узкой речевой сфере. Так, в приведенных выше примерах коннотационные маркеры относят слова кимарить и кореш к жаргону правонарушителей; коннотацией слов синеокая и лазурная является созначение «отнесенность к сфере поэзии», в словах вышеозначенный и нижепоименованные налицо коннотации, относящие их к разряду канцеляризмов.
С другой стороны, обращаясь к словам вода, он, говорить, делать, мы затрудняемся назвать речевую сферу, для которой эти слова типичны. Нам приходится констатировать их отнесенность к любой речевой сфере. В терминах теории коннотаций это означает нечто противоположное тому, что имеет в виду термин «немаркированность»: у этих слов чрезмерно обширные, чрезмерно богатые коннотации; каждый может вспомнить несчетное число примеров их употребления в самых разнообразных контекстах, в самых различных речевых условиях.
Отсюда следует, что нейтральность этих единиц должна трактоваться не как их немаркированность, а, напротив, как «гипермаркированность» — избыточная маркированность, наличие у языковой единицы самых разнообразных ярлыков-маркеров. В результате множественности маркеров коннотация подобной единицы становится принципиально неопределенной: маркеры противоположных отнесенностей взаимоуничтожаются.
Таким образом, термин «нейтральность» применительно к стилистике означает «неопределенность», «неопределенная (ибо фактически универсальная) отнесенность».
Дальнейшие вопросы, касающиеся проблемы нейтральности, будут рассмотрены в следующей главе при обсуждении теории субъязыков. (уровень)—
Наконец, пятая, наивысшая, стадия - активное умение строить высказывание с учетом стилистических коннотаций. Подавляющее большинство нормальных представителей языкового коллектива вполне владеет третьей стадией применительно к родному языку, частично (в значительной мере на базе интуиции) владеет четвертой стадией и в еще меньшей степени — пятой.
С учетом сказанного, стилистика может быть охарактеризована как учение о высших уровнях (стадиях) языковой компетенции. Отметим попутно, что именно поэтому полная ориентация в стилевых явлениях (даже интуитивная, вне соответствующего понятийного и терминологического арсенала) нехарактерна для среднего носителя языка: стилевое восприятие есть функция высокой языковой и общей культуры; явления стиля нередко проходят незамеченными мимо рядового носителя языка, они не существуют для него. Собственно стилистической коннотационная информация становится лишь тогда, когда она ощущается, обретает значимость, т. е. когда она существенна для отправителя и адресата речи. Именно поэтому стилистическое восприятие является результатом филологического опыта; стилистике родного или иностранного языка следует специально обучать.
Суть высшего уровня языковой компетенции, принципы действия механизма стилистического восприятия состоят в способности нашего сознания идентифицировать, квалифицировать, каталогизовать и классифицировать коннотации языковых единиц любых порядков (слов и отдельных морфем, словосочетаний и форм предложений).
Денотативные значения единиц имеют экстралингвистическую отнесенность. Они бесконечно разнообразны по содержанию и постигаются вместе с освоением реальной действительности. Коннотативные значения при всем их значительном многообразии обладают одним общим свойством: они внутрисистемны, они»несут информацию о том, какое место занимают соответствующие языковые единицы в общей системе языка. Коннотации сообщают нам, в каких типах текстов, в каких речевых условиях те или иные единицы уместны согласно данным нашего языкового опыта.
Разумеется, стилистическое созначение языковой единицы не презентируется в сознаний среднего носителя языка как четкое представление об определенном месте, занимаемом этой единицей в общей системе языковых единиц: такое толкование существа стилистической значимости дает исследователь; рядовой говорящий констатирует не место единицы в системе языка, а ее место в известных ему текстах. Иначе говоря, для пользующегося языком актуальны конкретные дистрибуционные характеристики единицы. Средний носитель языка воздерживается от употребления такой-то единицы, зная по опыту, что она обычно используется только в торжественных, высокопарных текстах; он отвергает также другую единицу с подобным же лексическим значением на том основании, что она, как ему известно, обычно употребляется в вульгарных текстах. В конце концов он избирает третью единицу, не ассоциируемую им ни с чрезмерно торжественными, ни с грубыми формами речи.
Коннотация языковой единицы, являясь составной частью ее значения (ее плана содержания, ее десигната), в то же время представляет собой нечто внешнее, чужеродное собственно лексическому значению, нечто дополнительное и постороннее — своего рода ярлык, прикрепленный к вещи, фирменную этикетку, указывающую место и время изготовления товара и его стоимость.
Именно в этой особенности структуры десигната — именно в том, что языковые единицы как бы снабжены ярлыками коннотаций, заключается секрет стилевых явлений, механизм стилистического восприятия. Слова (словосочетания, предложения и т. д.) имеют ту или иную стилистическую окраску, производят на нас то или иное стилистическое впечатление отнюдь не в силу каких-то мистических внутренних свойств, а только благодаря тому, что их коннотации сигнализируют, напоминают нам о том, в какой дистрибуции (в каких окружениях) мы привыкли их встречать и, следовательно, какое место в системе они объективно занимают.
В самом слове или словосочетании, в их внешней (т. е., в частности, фонетической) форме нет ничего такого, что само по себе предопределяло бы их стилистическую значимость; не существует никаких внутренне присущих простому корневому слову свойств, которые делали бы его грубым, резким или нежным и ласковым, вульгарным или возвышенным, изысканным или примитивным. На первый взгляд кажется, что сама фонетическая оболочка слова или сегмента речи (словосочетания) имеет ту или иную ингерентную (т. е. внутренне присущую ей) эстетическую и, следовательно, стилистическую ценность. Но подобное мнение ошибочно., Оно не учитывает апперцепционной природы восприятия — не учитывает того, что все воспринимается нами через призму нашего предшествующего опыта. Мы знаем, как звучат нравящиеся нам и неприятные для нас слова родного языка. С меркой этих звучаний мы подходим и к другим словам, в том числе — иноязычным. Л. И. Тимофеев («Теория литературы», М., 1948) рассказывает о том, как поэт Вяземский однажды предложил итальянцу угадать приблизительно смысл русских слов по их звучанию. Слова любовь, дружба, друг были восприняты испытуемым как «что-то Ж'естокое, суровое, может быть, бранное». О слове телятина итальянец заявил: «Нет сомнения, это слово ласковое, нежное, обращение к женщине». Известна, далее, тенденция к замене нежелательных, изгоняемых из речевого обихода слов словами, близкими им по звучанию.
Весь словарный состав языка обычно подразделяется со стилистической точки зрения на два класса словарных единиц —слова стилистически окрашенные и слова стилистически нейтральные. Рассмотрим в рамках теории коннотаций, что представляют собой эти классы.
В современных работах по стилистике фигурирует термин «стилистическая маркированность». Маркированность единицы противополагается немаркированности. Иными словами, маркированная единица есть единица,снабженная «маркерами», специальными стилистическими показателями (коннотациями, «ярлыком»); немаркированная (т. е. нейтральная, не вызываювщая специфических ассоциаций) единица, судя по значению термина «немаркироваиный», этих показателей будто бы лишена вообще.
Представляется, однако, что оппозиция «маркированность —немаркированность» игнорирует коннотационную природу стилистического, не вскрывает существа того явления, которое порождает в одних случаях позитивную стилистическую окраску языковой единицы (ср. слова типа кимарить, кореш, синеокая, лазурная, вышеозначенный, нижепоименованные), а в других случаях (слова типа вода, он, говорить, делать) оставляет их нейтральными.
Коннотации в составе десигната имеются у всех языковых единиц: ни одна единица не может быть свободной от тех или иных консоциацнй, приписываемых ей говорящим на основе его языкового опыта. Вопрос лишь в том, каков характер этих коннотаций. Когда перед нами стилистически окрашенное, стилистически определенное слово, это значит, что его коннотация однозначна и определенна. Позитивная стилистическая значимость единицы есть ее маркированность — снабженность одним определенным однозначным «ярлыком», указывающим на ее отнесенность к одной определенной, достаточно узкой речевой сфере. Так, в приведенных выше примерах коннотационные маркеры относят слова кимарить и кореш к жаргону правонарушителей; коннотацией слов синеокая и лазурная является созначение «отнесенность к сфере поэзии», в словах вышеозначенный и нижепоименованные налицо коннотации, относящие их к разряду канцеляризмов.
С другой стороны, обращаясь к словам вода, он, говорить, делать, мы затрудняемся назвать речевую сферу, для которой эти слова типичны. Нам приходится констатировать их отнесенность к любой речевой сфере. В терминах теории коннотаций это означает нечто противоположное тому, что имеет в виду термин «немаркированность»: у этих слов чрезмерно обширные, чрезмерно богатые коннотации; каждый может вспомнить несчетное число примеров их употребления в самых разнообразных контекстах, в самых различных речевых условиях.
Отсюда следует, что нейтральность этих единиц должна трактоваться не как их немаркированность, а, напротив, как «гипермаркированность» — избыточная маркированность, наличие у языковой единицы самых разнообразных ярлыков-маркеров. В результате множественности маркеров коннотация подобной единицы становится принципиально неопределенной: маркеры противоположных отнесенностей взаимоуничтожаются.
Таким образом, термин «нейтральность» применительно к стилистике означает «неопределенность», «неопределенная (ибо фактически универсальная) отнесенность».
Дальнейшие вопросы, касающиеся проблемы нейтральности, будут рассмотрены в следующей главе при обсуждении теории субъязыков. (уровень)—
2 СТРУКТУРА ЯЗЫКОВОГО ЗНАКА
Знак, регистрирующий отражение человеческим сознанием материального мира и манифестирующийся материально (в виде некоторой последовательности звуков или, на письме, букв), представляет собой явление, локализующееся в психике. Вне человеческой психики знак вообще перестает быть знаком, оставаясь лишь некоторым физическим событием — звуками или изображениями на плоскости, лишенными смысла. Знак как психическое явление, социальная значимость которого проявляется в повторяемости сходных (практически одних и тех же) знаковых систем в индивидуальных сознаниях членов языкового коллектива, лишь обращен обеими своими сторонами во вне-языковую объективную действительность.
В структуре знака различают «означающее», десигнатор, т. е. представление о форме знака, о совокупности акустических и речемоторных впечатлений, и «означаемое», десигнат, т. е. представление о коллективно принятом содержании данного десигнатора, о совокупности признаков «класса» — см. ниже.
Знак не содержит в себе ничего, кроме десигнатора и десигната, но участием этих двух компонентов знака не исчерпывается структура акта языковой идентификации (наименования) предмета объективной деятельности. В наименовании участвует еще одна величина психического плана -- денотат. Вопреки распространенной трактовке этого термина как обозначающего предмет действительности (предмет речи) и в отличие от мнений, отождествляющих десигнат и денотат, целесообразно считать денотатом «доязыковое», невербализованное, еще не соотнесенное с определенным языковым знаком представление о предмете действительности - мысленный образ тех или иных сторон, признаков, свойств предмета, отраженных сознанием. Для обозначения самого предмета действительности во всей его физической реальности целесообразно использовать термин «референт» (в лингвистике термины «денотат» и «референт» нередко смешиваются, употребляются недифференцированно).
Сущность языковой идентификации референта состоит в том, что референт (например, некоторый материальный предмет, воспринимаемый зрением) отражается человеческим сознанием в форме соответствующего зрительного образа. Из этого образа сознание вычленяет ту или иную совокупность черт. Эта совокупность существенных для индивида черт, признаков образа представляет собой денотат, нуждающийся в языковом наименовании. Денотат, в свою очередь, соотносится с представлением о классе предметов, т. е. с понятием, которому денотат соответствует по своим признакам. Указанный класс, или понятие, есть десигнат -- содержательная сторона знака. Одновременно с представлением о десигнате в сознании возникает представление о деснгнаторе -- акустико-артикуляционное или зрительно-моторное.
Естественно, что подобное развернутое описание процесса языковой идентификации предмета действительности, его мысленного или фактического называния протекает мгновенно и не осознается в форме тех стадий, которые здесь перечислены.
Таким образом, знак как таковой представляет собой внутрипсихический феномен. В то же время знак связан с объективной реальнастью, хотя она является внешней по отношению к знаку и не входит в его структуру. Связь с реальностью носит двусторонний характер. Во-первых, знак объективируется, становится воспринимаемым материальным (акустическим) явлением при его речевой реализации - при произнесении слова. Во-вторых, знак регистрирует в обобщенном виде, абстрагируясь от частностей, отражение некоторого участка объективной действительности. следовательно, в философском, общегносеологическом плане знак представляет собой единство идеального и материального.
СТРУКТУРА ДЕСИГНАТА. Перейдем к характеристике строения «означаемого», «десигната» -- содержательной стороны языкового знака. Выше было условно принято, что десигнат составляют лишь абсолютно необходимые признаки некоторого общего понятия "(«класса»). Эта условная характеристика десигната адекватна лишь в том случае, если мы умышленно отвлекаемся и от сложности большинства смысловых структур слов, и от стилистической проблематики вообще. Применительно к проблеме стилистического восприятия структура десигната более сложна, чем было показано выше.
Если десигнатор (форма знака) и десигнат (содержание знака) связаны между собой жесткой связью (применительно к данному синхронному состоянию языка), то десигнат и денотат вступают в актуальную связь по выбору отправителя речи (говорящего или пишущего).
Отраженный сознанием образ предмета действительности всегда неизмеримо богаче конкретными ппизнаками и свойствами, чем денотат в собственном сысле. Денотат — это лишь тот признак или, чаще, совокупность признаков, которые актуальны для говорящего и которые он, тем самым, намерен актуализировать в речевом акте. Иными словами, денотат есть то, на чем останавливает свое внимание говорящий из всего неконечного множества свойств возникшего в его сознании образа предмета (непосредственно воспринятого органами чувств или возникшего в памяти).
Чем более конкретным является значение слова (содержание знака, десигнат), тем большим количеством релевантных свойств (необходимых черт) оно обладает. Сравним слова типа вещь (любой материальный предмет) или место (любой участок пространства) со словами типа шкаф или город и, наконец, со словами типа шифоньер (сервант, комод) и столица. Сравним, далее: путь — дорога—проселок (шоссе, автострада). В каждом из рассматриваемых случаев первый из трех членов наименее конкретен и требует лишь элементарной дефиниции, второй—более конкретен; трений -- максимально конкретен: для его характеристики требуется перечисление большего, чем в первом и втором случаях, количества признаков.
Признаки - - компоненты, на которые может быть разложено общее значение слова, представляют собой так называемые «семы» — элементарные единицы смысла.
Проиллюстрируем семный состав слов, входящих в один из приведенных примеров.
1. Место — а) отнесенность к пространству; б) выделенность (путем ограничения или путем указания точки внутри участка).
2. Город - - а) отнесенность к пространству; б) выделенность; в) нахождение на поверхности Земли; г) обитаемость; д) расчлененность на изолированные единицы обитания - дома; е) неаграрный характер (производственной деятельности обитателей) и т. д.
3. Столица - - к перечисленным в предыдущем пункте признакам добавляется еще один: местоположение правительства данной страны.
Наборы сем различны не только у слов, выражающих понятия заведомо разных объемов, но и у слов, традиционно считающихся синонимами, т. е. словами равнозначными. Рассмотрим три синонимических высказывания, приводимых Н. Н. Амосовой в качестве иллюстрации объекта и сферы компетенции стилистики: 1. Старик умер. 2. Старец скончался. 3. Старый хрыч (заменим это словосочетание одним словом: старикашка) подох. Десигнаты слов старик, старец и старикашка содержат не только семы «предметность», «одушевленность», «лицо», «мужской пол», «преклонный возраст», но также и семы «нуль оценки» (старик), «положительная оценка» (старец) и «отрицательная оценка» (старикашка). Аналогичным образом различаются слова умер, скончался и подох.
Семная структура десигната подразделяется на набор основных, составляющих собственно предметное значение слова денотативных сем (в сумме составляющих денотативное значение словарной или иной лингвистической единицы) и набор побочных, дополнительных, несущих стилистическую функцию коннотативных сем. В приведенных выше примерах коннотативными семами, или «коннотациями», являются, соответственно, вышеупомянутые добавочные значения («созначения»), дифференцирующие стилевую принадлежность трех синонимов: «нуль оценки», «положительная оценка», «отрицательная оценка». Подробнее о коннотациях будет сказано ниже (см. соответствующий раздел настоящей главы). Здесь можно лишь предварительно констатировать, что коннотации составляют одно из основных понятий стилистики.
Предметом стилистики, или ее целью, нередко считается изучение отношения формы выражения к выражаемому содержанию. Это мнение представляется ошибочным. Если содержанием языковой единицы (знака) считать ее десигнат, то можно констатировать (это уже было бегло отмечено выше), что в синхронном плане у каждого данного десигнатора имеется строго опредеелнное, принятое языковым коллективом неизменное, хотя и зачастую весьма сложное, содержание — десигнат. Рассмотрим, что же именно подвергается изменениям в разных высказываниях об одном и том же предмете.
В примерах старик умер, старец скончался и старикашка подох десигнаторы (внешняя форма слов) вполне очевидно различаются. Различны также и десигнаты — общие коллективно принятые значения слов: их дифференторами (различителями) являются несовпадающие я коннотации при одинаковых, совпадающих денотативных (предметных) значениях. Фактически различны в каждом случае и денотаты — те черты образа предмета действительности, которые избираются и подчеркиваются говорящим как наиболее существенные для него, как соответствующие его речевому намерению, его субъективной индивидуальной оценке предмета речи. Неизменным остается (по условиям нашего примера) лишь референт, т. е. сам предмет действительности. О смерти одного и того же пожилого человека можно "сообщить без каких-либо дополнительных субъективных оценочных импликаций, но можно и сообщить либо торжественно, возвышенно, либо пренебрежительна
Противоречие во взаимоотношении возникает, следовательно, не между десигнатором и десигнатом (звуковой оболочкой и внутренним знаодмостным содержанием единицы) и не между десигнатом и денотатом (значением единицы и предварительным суммарным представелнием о том, что именно мы хотим сказать), а лишь между своего рода «коллективным», инвариантным денотатом, т. е. коллективно нейтрально оцениваемым образом предмета действительности, и субъективным денотатом — и в этом заключается суть явлений стиля.
Противоречия между десигнатом и денотатом, несоответствие между фактическим результатом и субъективным речевым намерением возникает только в случае стилистической ошибки, порожденной недостаточной языковой компетентностью говорящего — например, иностранца, слабо владеющего русским языком и не знающего, что употребленные им слова старикашка и подохнуть вульгарны. Мы взяли для наглядности крайний, нетипичный для обычных условий случай, но во-вообще следует иметь в виду, что естественное речеобразование (речь на родном языке в обычных условиях) до известной степени представляет собой «игру без правил», деятельность, систематически пренебрегающую законами системы.
В структуре знака различают «означающее», десигнатор, т. е. представление о форме знака, о совокупности акустических и речемоторных впечатлений, и «означаемое», десигнат, т. е. представление о коллективно принятом содержании данного десигнатора, о совокупности признаков «класса» — см. ниже.
Знак не содержит в себе ничего, кроме десигнатора и десигната, но участием этих двух компонентов знака не исчерпывается структура акта языковой идентификации (наименования) предмета объективной деятельности. В наименовании участвует еще одна величина психического плана -- денотат. Вопреки распространенной трактовке этого термина как обозначающего предмет действительности (предмет речи) и в отличие от мнений, отождествляющих десигнат и денотат, целесообразно считать денотатом «доязыковое», невербализованное, еще не соотнесенное с определенным языковым знаком представление о предмете действительности - мысленный образ тех или иных сторон, признаков, свойств предмета, отраженных сознанием. Для обозначения самого предмета действительности во всей его физической реальности целесообразно использовать термин «референт» (в лингвистике термины «денотат» и «референт» нередко смешиваются, употребляются недифференцированно).
Сущность языковой идентификации референта состоит в том, что референт (например, некоторый материальный предмет, воспринимаемый зрением) отражается человеческим сознанием в форме соответствующего зрительного образа. Из этого образа сознание вычленяет ту или иную совокупность черт. Эта совокупность существенных для индивида черт, признаков образа представляет собой денотат, нуждающийся в языковом наименовании. Денотат, в свою очередь, соотносится с представлением о классе предметов, т. е. с понятием, которому денотат соответствует по своим признакам. Указанный класс, или понятие, есть десигнат -- содержательная сторона знака. Одновременно с представлением о десигнате в сознании возникает представление о деснгнаторе -- акустико-артикуляционное или зрительно-моторное.
Естественно, что подобное развернутое описание процесса языковой идентификации предмета действительности, его мысленного или фактического называния протекает мгновенно и не осознается в форме тех стадий, которые здесь перечислены.
Таким образом, знак как таковой представляет собой внутрипсихический феномен. В то же время знак связан с объективной реальнастью, хотя она является внешней по отношению к знаку и не входит в его структуру. Связь с реальностью носит двусторонний характер. Во-первых, знак объективируется, становится воспринимаемым материальным (акустическим) явлением при его речевой реализации - при произнесении слова. Во-вторых, знак регистрирует в обобщенном виде, абстрагируясь от частностей, отражение некоторого участка объективной действительности. следовательно, в философском, общегносеологическом плане знак представляет собой единство идеального и материального.
СТРУКТУРА ДЕСИГНАТА. Перейдем к характеристике строения «означаемого», «десигната» -- содержательной стороны языкового знака. Выше было условно принято, что десигнат составляют лишь абсолютно необходимые признаки некоторого общего понятия "(«класса»). Эта условная характеристика десигната адекватна лишь в том случае, если мы умышленно отвлекаемся и от сложности большинства смысловых структур слов, и от стилистической проблематики вообще. Применительно к проблеме стилистического восприятия структура десигната более сложна, чем было показано выше.
Если десигнатор (форма знака) и десигнат (содержание знака) связаны между собой жесткой связью (применительно к данному синхронному состоянию языка), то десигнат и денотат вступают в актуальную связь по выбору отправителя речи (говорящего или пишущего).
Отраженный сознанием образ предмета действительности всегда неизмеримо богаче конкретными ппизнаками и свойствами, чем денотат в собственном сысле. Денотат — это лишь тот признак или, чаще, совокупность признаков, которые актуальны для говорящего и которые он, тем самым, намерен актуализировать в речевом акте. Иными словами, денотат есть то, на чем останавливает свое внимание говорящий из всего неконечного множества свойств возникшего в его сознании образа предмета (непосредственно воспринятого органами чувств или возникшего в памяти).
Чем более конкретным является значение слова (содержание знака, десигнат), тем большим количеством релевантных свойств (необходимых черт) оно обладает. Сравним слова типа вещь (любой материальный предмет) или место (любой участок пространства) со словами типа шкаф или город и, наконец, со словами типа шифоньер (сервант, комод) и столица. Сравним, далее: путь — дорога—проселок (шоссе, автострада). В каждом из рассматриваемых случаев первый из трех членов наименее конкретен и требует лишь элементарной дефиниции, второй—более конкретен; трений -- максимально конкретен: для его характеристики требуется перечисление большего, чем в первом и втором случаях, количества признаков.
Признаки - - компоненты, на которые может быть разложено общее значение слова, представляют собой так называемые «семы» — элементарные единицы смысла.
Проиллюстрируем семный состав слов, входящих в один из приведенных примеров.
1. Место — а) отнесенность к пространству; б) выделенность (путем ограничения или путем указания точки внутри участка).
2. Город - - а) отнесенность к пространству; б) выделенность; в) нахождение на поверхности Земли; г) обитаемость; д) расчлененность на изолированные единицы обитания - дома; е) неаграрный характер (производственной деятельности обитателей) и т. д.
3. Столица - - к перечисленным в предыдущем пункте признакам добавляется еще один: местоположение правительства данной страны.
Наборы сем различны не только у слов, выражающих понятия заведомо разных объемов, но и у слов, традиционно считающихся синонимами, т. е. словами равнозначными. Рассмотрим три синонимических высказывания, приводимых Н. Н. Амосовой в качестве иллюстрации объекта и сферы компетенции стилистики: 1. Старик умер. 2. Старец скончался. 3. Старый хрыч (заменим это словосочетание одним словом: старикашка) подох. Десигнаты слов старик, старец и старикашка содержат не только семы «предметность», «одушевленность», «лицо», «мужской пол», «преклонный возраст», но также и семы «нуль оценки» (старик), «положительная оценка» (старец) и «отрицательная оценка» (старикашка). Аналогичным образом различаются слова умер, скончался и подох.
Семная структура десигната подразделяется на набор основных, составляющих собственно предметное значение слова денотативных сем (в сумме составляющих денотативное значение словарной или иной лингвистической единицы) и набор побочных, дополнительных, несущих стилистическую функцию коннотативных сем. В приведенных выше примерах коннотативными семами, или «коннотациями», являются, соответственно, вышеупомянутые добавочные значения («созначения»), дифференцирующие стилевую принадлежность трех синонимов: «нуль оценки», «положительная оценка», «отрицательная оценка». Подробнее о коннотациях будет сказано ниже (см. соответствующий раздел настоящей главы). Здесь можно лишь предварительно констатировать, что коннотации составляют одно из основных понятий стилистики.
Предметом стилистики, или ее целью, нередко считается изучение отношения формы выражения к выражаемому содержанию. Это мнение представляется ошибочным. Если содержанием языковой единицы (знака) считать ее десигнат, то можно констатировать (это уже было бегло отмечено выше), что в синхронном плане у каждого данного десигнатора имеется строго опредеелнное, принятое языковым коллективом неизменное, хотя и зачастую весьма сложное, содержание — десигнат. Рассмотрим, что же именно подвергается изменениям в разных высказываниях об одном и том же предмете.
В примерах старик умер, старец скончался и старикашка подох десигнаторы (внешняя форма слов) вполне очевидно различаются. Различны также и десигнаты — общие коллективно принятые значения слов: их дифференторами (различителями) являются несовпадающие я коннотации при одинаковых, совпадающих денотативных (предметных) значениях. Фактически различны в каждом случае и денотаты — те черты образа предмета действительности, которые избираются и подчеркиваются говорящим как наиболее существенные для него, как соответствующие его речевому намерению, его субъективной индивидуальной оценке предмета речи. Неизменным остается (по условиям нашего примера) лишь референт, т. е. сам предмет действительности. О смерти одного и того же пожилого человека можно "сообщить без каких-либо дополнительных субъективных оценочных импликаций, но можно и сообщить либо торжественно, возвышенно, либо пренебрежительна
Противоречие во взаимоотношении возникает, следовательно, не между десигнатором и десигнатом (звуковой оболочкой и внутренним знаодмостным содержанием единицы) и не между десигнатом и денотатом (значением единицы и предварительным суммарным представелнием о том, что именно мы хотим сказать), а лишь между своего рода «коллективным», инвариантным денотатом, т. е. коллективно нейтрально оцениваемым образом предмета действительности, и субъективным денотатом — и в этом заключается суть явлений стиля.
Противоречия между десигнатом и денотатом, несоответствие между фактическим результатом и субъективным речевым намерением возникает только в случае стилистической ошибки, порожденной недостаточной языковой компетентностью говорящего — например, иностранца, слабо владеющего русским языком и не знающего, что употребленные им слова старикашка и подохнуть вульгарны. Мы взяли для наглядности крайний, нетипичный для обычных условий случай, но во-вообще следует иметь в виду, что естественное речеобразование (речь на родном языке в обычных условиях) до известной степени представляет собой «игру без правил», деятельность, систематически пренебрегающую законами системы.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)