6. Субъязык и стиль. Проблема проницаемости стилей. Проблема объективной дискретности стилей.

Различие между сферами общения есть различие функциональное (определяемое целями и условиями речеобразования). Различия между субъязыками, обслуживающими эти сферы, могут быть охарактеризованы как различия стилистические. Субъязыки - это подсистемы, в конечном счете стилистически различающиеся между собой. Уже упоминалось, что далеко не все могущие быть выделенными субъязыки соответствуют традиционно выделяемым стилям. Субъязыками мы называем и максимально узкие, и максимально широкие языковые подсистемы (их единственный конституирующий признак—более узкая, чем у национального языка в целом, сфера использования), в то время как стиль в традиционном смысле чаще всего предполагает некоторое объективно оптимальное обобщение. Однако в целом концепция субъязыков как арбитрарных установлений не только не противоречит традиционной концепции стилей, но и подтверждает ее - мотивирует, в частности, нередко наблюдающееся выделение системы стилей по логически несовместимым наборам признаков (ср. несоотносительность таких понятий, как «стиль художественный», «стиль технической литературы по станкостроению» и «стиль Пушкина»).
Если теперь, под углом зрения изложенного, подойти к решению вопроса о наиболее обобщенной дифференциации языковых элементов - охарактеризовать всю совокупность единиц национального языка в плане их отношения к набору подсистем (субъязыков), его составляющих, то основным итогом такого подхода явится подразделение их на два класса: класс единиц, обладающих ограниченной употребительностью (относящихся к одному или нескольким субъязыкам), и класс единиц, встречающихся во всех субъязыках, составляющих неотъемлемую, обязательную часть всех сфер, общения.
Каждый субъязык содержит: а) абсолютно специфические единицы; б) Неспецифические единицы составляют, вместе, взятые, своего "рода «центрадь-ную»языковую область, «общее ядро» субъязыков. Обычно эта центральная часть языка является предмстом элементарнейших грамматических~?>пйгя ни и, естественно пренебрегающих частностями специфических подсистем, относящихся к специфическим сферам общения.
Отношение языковой единицы к языковым подсистемам, т. е., иными словами, ее принадлежность к одному или нескольким субъязыкам (или к центральной области языка), актуализуемая языковым сознанием, составляет сущность, содержание коннотационной характеристики этой единицы.
Стилистическая характеристика языковой единицы может являться либо положительной, если языковое сознание коллектива относит данную единицу к абсолютно специфической или относительно специфической области того или иного субъязыка; неопределенной ее следует считать в том случае, когда соответствующая единица относится к общей для всех субъязыков «центральной» части («общему ядру», нейтральной языковой области). Так, из приведенных выше примеров неопределенной стилистической характеристикой обладают (в порядке их цитирования) единицы не-, от-, вода, говорить, синий, большой дом, брат читает книгу; все остальные обладают той или иной положительной стилистической характеристикой, т. е. отнесенностью к специфической области того или иного субъязыка. Например, единицы сверх-, пред-, отдаление, температура; человек средних способностей; жизнь есть борьба могут быть стилистически позитивно охарактеризованы как принадлежащие к относительно специфическим областям группы субъязыков, объединяемых общим признаком «книжности», подчеркнутой литературности (в противопоставлении субъязыку или субъязыкам, характерным для повседневного общения). Еще более определенной является стилистическая характеристика абсолютно специфических единиц: а-, суб-, полиартрит — это единицы, относящиеся к «научному» субъязыку (или субъязыкам); тихоструйный -- образец поэтической лексики (ср.: «Там за речкой тихоструйной» — Пушкин); Куда ему до тебя — пример предложения, типичного для бытового диалога.
В трудах по стилистике нередко фигурирует понятие «стилистической окраски», природа которой обычно не вскрывается вообще. Из предыдущего очевидно, что стилистическая (коннотационная) окраска есть не что иное, как субъязыковая отнесенность — регистрируемая языковым сознанием принадлежность единицы к определенному субъязыку". В плане психологии речи стилистическую окраску образуют «консоциации», выявляющие сумму прецедентов употребления данной единицы. Объективность явления стилистической окраски обусловливается коллективностью (повторяемостью в восприятии ряда индивидов) тождественных консоциаций; индивидуальные консоциации при этом нерелевантны. В случаях нейтральной стилистической окраски консоциации неопределенны (ввиду их множественности -- см. главу первую), и предметное значение является психологически доминирующим.
Положительная стилистическая окраска или ее отсутствие (стилистическая нейтральность) представляют собой своеобразные опознавательные знаки, определяющие место единицы в общей системе языка и, тем самым, характеризующие комплекс ее стилистических потенций.
Вопрос о положительной стилистической или стилистической нейтральности конкретной языковой единицы во многих случаях не имеет однозначного решения. Изложенное выше лишь обобщенная и упрощенная схема, модель стилистики, объясняющая принцип действия механизма стилей. От модели нельзя требовать, чтобы она воспроизводила структуру объекта во всех деталях; нашим целям удовлетворяет принципиальная правомерность избранного подхода, дающего возможность устранить противоречия в некоторых широко распространенных стилистических представлениях и постулатах.

ПРОБЛЕМА ПРОНИЦАЕМОСТИ СТИЛЕЙ. Необходимо, в частности, пересмотреть под углом зрения сказанного выше известное положение стилистики о так называемой проницаемости стилей. Под проницаемостью стилей понимается возможность наличия в данном стиле чужеродных ему элементов, общность ряда элементов нескольким стилям, неопределенность решения вопроса о стилистической отнесенности языковой единицы. Это положение, в сущности, признавалось всеми участниками известной дискуссии по вопросам стилистики в журнале «Вопросы языкознания» в 1954 году. Развиваемое до своего логического завершения, оно побудило инициатора дискуссии Ю. С. Сорокина выступить с заявлением о фиктивности понятия стиля ввиду его очевидной неочерченности. Критика этого тезиса Ю. С. Сорокина в статьях остальных участников дискуссии исходила из признания правильности его исходного положения и сводилась лишь к попыткам доказать неправомерность сделанных Ю. С. Сорокиным выводов. Между тем к проблеме «проницаемости» стилей следует подойти с несколько иных позиций.
Представление о проницаемости и неочерченности стилей восходит к безосновательному смешению модели и ее реализации. Неправомерно отождествляются понятия'"несовместимых порядков: понятие стиля как идеальной системы, гипостазированной на основе индуктивного анализа множества речевых произведений (текстов), и конкретная языковая манифестация, речевое произведение, текст, создание которого подвержено воздействию непредсказуемых социально-индивидуальных факторов. Совершенно очевидно, что конкретный текст,
будучи субъективной реализацией некоторой идеальной (гипостазируемой исследователем) схемы, может представлять собой и действительно представляет собой своеобразный конгломерат стилей. Но ничто не мешает исследователю оперировать понятием стиля как замкнутой подсистемы -- подобно тому, как не существует препятствий на пути к использованию идеального понятия «язык», невзирая на то, что язык объективно дан в речи, или к оперированию правилами речеобразования, несмотря на очевидные примеры их нарушения в речевой практике. Тезис «стили непроницаемы» подчеркивает концептуальную, конструктивную природу стиля. Принципиальное различие гипостазируемого (ожидаемого) и фактически реализованного (наблюдаемого) должно вообще рассматриваться как одно из теоретических оснований лингвистики.
СУБЪЯЗЫК И СТИЛЬ. Выше говорилось о соотносительности понятий субъязыка и стиля. Действительно, между первым и вторым существует очевидная связь, поскольку можно говорить о стиле любого субъязыка (как это фактически и делается в трудах по стилистике, различающих «стиль официально-деловой», «стиль эпистолярный», «стиль телеграфный», «стиль научный» и т. п.). Однако целесообразно не отождествлять эти понятия, поскольку входящая в состав каждого субъязыка нейтральная область, имеющая основополагающее значение для конституирования понятия «стиль», взятая сама по себе, не характеризует ни одного определенного стиля.
Из субъязыка не может быть исключена его неспецифическая нейтральная область, поскольку без нейтральных единиц субъязык неспособен быть тем, чем он является -- полноценным языком данной сферы общения; текст, как правило, не может состоять только из специфических языковых элементов и специфических форм их объединения.
Напротив, термин «стиль» целесообразно использовать только для обозначения совокупности признаков, дифференцирующих, различающих отдельные субъязыки. Стиль может быть определен как характеристика абсолютно специфических конституентов данного субъязыка — совокупность параметров специфической области.
Определим попутно стилистический статус единиц, принадлежащих к относительно специфической области субъязыка,— общих для двух и более субъязыков, но не являющихся универсально употребляемыми.
Из приведенного определения стиля следует, что относительно специфическая область данного субъязыка не входит в его стиль. Однако в соответствии с принятым выше положением о неопределенности объема понятия «субъязык» констатируем, что относительно специфическая область некоторого данного субъязыка составляет абсолютно специфическую область (стиль), субъязыка более широкой сферы общения - субъязыка, образуемого объединением данного (узкого) субъязыка со смежными (узкими) субъязыками. Так, термины психотонический, предоперационный входят в абсолютно специфическую область субъязыка медицины; слова оперировать, функция представляют собой относительно специфические единицы субъязыка медицины и абсолютно специфические единицы более широкого субъязыка -- «субъязыка науки»; слово являться (как связочный глагол), будучи относительно специфическим для «субъязыка науки», относится в качестве абсолютно специфического к еще более широкому субъязыку, гипостазируемому на основе минимума экстралингвистических характеристик речевой сферы — субъязыку официального общения, противополагаемому разговорному субъязыку. В состав разговорного субъязыка не входят конструкции типа Яков является студентом. Напротив, в состав субъязыка официального общения не входит специфически разговорная конструкция Студент, Иванов этот, и лишь конструкция Иванов - студент входит в оба субъязыка, составляя, вместе с другими подобными конструкциями, общую нейтральную область языка—узел пересечения субъязыков.
Напомним, что субъязыки, в силу самого определения этого понятия как производного от понятия речевой сферы (выделяемой по произвольному набору экстралингвистических признаков), составляют неопределенное множество. Эта характеристика субъязыков, естественно, распространяется и на стили — специфические области субъязыков: число выделяемых в языке стилей теоретически равно числу выделяемых речевых сфер и обслуживающих их субъязыков. Данный тезис характеризует практику существующих стилистических описаний. Он объясняет сложившееся в лингвистике положение, при котором один и тот же национальный язык членится разными исследователями на стили по самым разнообразным принципам деления, причем, вопреки обычному мнению авторов классификаций, для гипостазирования любой системы стилевых классов безусловно имеются те или иные основания (и, напротив, нет оснований считать единственно правомерной лишь одну из предлагаемых классификаций).
Язык не может быть непротиворечиво и исчерпывающе описан в рамках одной системы стилевых классов: возможно лишь выделение стилевых классов, имеющих прагматическую ценность для исследования их под тем или иным углом зрения.
Известны попытки опровергнуть понимание стиля как совокупности специфических черт субъязыка. Так, М. Н. Кожина в статье «О речевой системности функционального стиля» («Сборник научных трудов», М., 1973, стр. 194) пишет следующее: «Обычно функциональный стиль определяют по наличию в нем стилистически маркированных языковых единиц, являющихся приметами данного стиля, характеризуя последний как совокупность или даже набор этих единиц. Очевидно, что такое определение недостаточно, неполноценно, во-первых, потому, что такие средства-приметы составляют ничтожный процент в потоке речи. Между тем и те части текста, которые лишены этих средств, интуитивно нами безошибочно относятся к тому или иному функциональному стилю. Во-вторых, в таком определении не подчеркивается и не рассматривается взаимосвязь этих единиц, речевая организация стиля. Тогда как в создании стиля именно весь строй речи имеет гораздо большее значение, чем имеющиеся в нем стилистически окрашенные единицы».
Как видим, М. Н. Кожина упрекает сторонников определения стиля как субъязыковой специфики в том, что они будто бы считают стиль совокупностью материальных манифестантов, окрашенность которых ощутима вне контекста. Этот упрек явно основан на неправомерно суженной трактовке М. Н. Кожиной понятий «специфическая (стилистически маркированная) единица» и «единица» вообще. Под специфическими единицами в настоящей книге понимаются отнюдь не только внеконтекстуально окрашенные «средства-приметы». Понятие «единица» включает в себя не только элементарные материальные манифестанты (аллофон, алломорфу, слово, словосочетание, конкретное предложение), но также и модели последовательностей, в том числе весьма протяженных сегментов — от абзаца и выше. Каждая единица даже низших уровней
(морфема, слово) снабжена (у среднего носителя языка — в невербальном осознании, у стилиста-исследователя—эксплицитно) характеристиками -- показателями ее дистрибуционных и частотных потенций. Так, стилист может описать в виде свода правил, а рядовой говорящий знает непрезентированно, что нейтральный сам по себе предлог ради в постпозиции к управляемому им слову звучит архаично, что нейтральный союз а, стоящий в начале нескольких самостоятельных предложений (А я ему говорю..., а он тогда..., а я... — ср. союз апй в в речи Элизы Дулитл), выдает невысокую речевую культуру.
Мы видим, что специфичность обнаруживается в приведенных примерах не на лексическом уровне, а на уровне сочетаний слов в первом случае и на уровне единиц, превышающих объем одного предложения, - во втором. Последовательность из трех предложений, начинающихся союзом а, является единицей, не менее специфичной, не менее четко характеризующей стилевую принадлежность текста, чем слова нижепоименованные, синеокая или железно, действительно составляющие «ничтожный процент в потоке речи».
Еще один пример, Если для структуры абзаца такого-то писателя характерна последовательность, состоящая, скажем из нескольких развернутых предложений и завершающаяся одним кратким номинативным предложением — значит, перед нами специфическая единица большой протяженности, и мы идентифицируем любой абзац аналогичного строения как специфическую единицу, хотя ее конституенты (в данном случае —отдельные предложения) неспецифичны. Именно это, т. е. объективное наличие специфики, а не спасительная интуиция, будто бы угадывающая стиль там, где он никак не выражен, предопределяет стилистическое восприятие и стилистическую квалификацию текстов.
Естественно, что характеристика дистрибуционных возможностей традиционной единицы (от фонемы до предложения), характеристика ее функций в рамках единиц более высоких уровней есть производная от характеристики ее места в системе. Поэтому упрек М. Н. Кожиной по поводу отсутствия учета взаимосвязи единиц бьет мимо цели. Определение стиля как характеристики специфических черт субъязыка не исключает системности взаимоотношений конституентов стиля (связи и определенного количественного соотношения маркированных и немаркированных элементов), а необходимо предполагает эту системность.

ПРОБЛЕМА ОБЪЕКТИВНОЙ ДИСКРЕТНОСТИ СТИЛЕЙ. Согласно данным, полученным А. Я. Шайкевичем в итоге статистического обследования ряда текстов, традиционно различаемые стили языка объективно дискретны - имеют четкие границы и характеризуются свойствами, которым может быть дано количественное выражение. Тем самым на первый взгляд опровергается изложенное выше мнение о процедуре выделения стилей как процедуре гипостазирования и подтверждается традиционное представление о стилях как о классах языковых форм, номенклатура которых дана объективно.
Действительно, различия между разнородными по жанровым характеристикам группами текстов бесспорны, и исследование А. Я. Шайкевича подтверждает эти различия. Тексты, порожденные в заведомо разнородных речевых сферах, не могут не различаться; в основе различий лежат, в конечном счете, количественные показатели.
Вместе с тем изложенная в настоящей главе концепция стилей как неконечного множества —как серии номенклатур, производных от номенклатур речевых сфер, создаваемых методом гипостазирования (т. е. выделяемых произвольно) не противоречит ни данным исследования А. Я. Шайкевича, ни представлению об объективном лингвистическом своеобразии традиционно выделяемых стилей.
Эксперименту А. Я. Шайкевича предлежит гипотеза о дискретности стилей. Дискретность создается самой совокупностью условий эксперимента: для анализа взяты лишь заведомо различающиеся (объединяемые в четкие жанровые классы) тексты — никакие «промежуточные» тексту (в смысле жанровой отнесенности) не обследовались. Характерно в этом отношении следующее замечание А. Я. Шайкевича: «Хотя теоретически здесь и возможны случаи, когда один текст входит сразу в две группы, но реально такие случаи не наблюдались» В самом деле, вряд ли можно сомневаться в реальности существования этих теоретически возможных текстов: упоминание о том, что они реально не наблюдались, следует уточнить в том отношении, что они не были заданы условиями эксперимента в качестве материала (что вполне естественно, поскольку исследователь не ставил задачей проведение статистической обработки черновых вариантов литературных произведений или, например, произведений графоманов, не владеющих законами жанра).
Между тем речевая деятельность, рассматриваемая в масштабе всего порожденного данным языковым коллективом (глобального) текста, представляет собой некоторый континуум. Обследование заведомо обособленных (в силу условий эксперимента) жанровых классов, при игнорировании «междужанровых» речевых манифестаций, можно сравнить с попыткой доказать абсолютную противопоставленность гласных и согласных по сонорности, оперируя лишь гласными максимальной степени раскрытости, с одной стороны, и глухими взрывными, с другой, и игнорируя все, что находится между этими полюсами.
Лингвистический смысл статистического эксперимента А. Я- Шайкевича сводится, таким образом, не к выделению стилей в итоге статистической обработки «сплошного» текста, а к подтверждению принятой гипотезы соответствующим этой гипотезе материалом. Объективная автономность функциональных стилей была бы фактом лишь в том случае, если бы в реальной языковой жизни общества не существовало никаких промежуточных (с точки зрения любой принятой системы стилей) типов речи, если бы глобальная речевая деятельность не слагалась из бесконечного множества речевых актов.
Значение исследования А. Я. Шайкевича заключается в доказательстве существования ряда количественных констант, характеризующих избранные им стили. Вместе с тем имеются основания полагать, что при включении в круг исследования дополнительных групп текстов, обладающих двойственными или вообще неопределенными жанровыми признаками, новые статистические данные показали бы постепенность переходов от одних типов речи к другим.
Воспользуемся в качестве иллюстрации характеристикой сферы научной речи. Сравним следующие частные области этой сферы: научная статья, языковая форма которой максимально соответствует коллективному представлению специалистов о научном стиле; изолженае научной темы популяризатором; учебная лекция, посвященная этой теме; устное изложение этой же темы студентом на экзамене; неофициальная беседа студентов по поводу данной темы. Перечисленные частные области общей сферы научной речи порождают теисты, качественно и количественно различающиеся между собой. В то же время не существует никаких собственно лингвистических данных для ответа на вопрос, где, между какими областями (типами речи) или, наконец, между какими конкретныеми ре-
чевыми актами проходит граница, отделяющая достоверные манифестации научного стиля от манифестаций, уже не являющихся экспонентами этого стиля. Такую границу можно провести лишь условно. Именно в этом проявляется прямая зависимость" выделения стилей от целевой установки исследования.